«Одиссею» Гомера попытался продолжить наш В. К. Тредиаковский в XVIII веке, сочинив громадную «Телемахиду» о сыне Одиссея, Телемаке. Из неё всей, и вообще из всего Тредиаковского, широкому читателю ныне известна одна-единственная строка. А. Н. Радищев взял эпиграф к своему «Путешествию из Петербурга в Москву» из 18-й книги поэмы: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» («обло» — тучно, а «лаяй» — лающее). Но даже этот стих у автора кончался иначе: «…с тризевной-и лаей» (то есть с пастью из трёх зевов). Радищев поправил, а то «-и» ничего не значило, стояло просто для ритма. Так бывало всегда при освоении строгих форм, начинающие поэты и сейчас многое пишут «для рифмы» (и Пушкин в этом признавался).

Кто возьмётся спорить с тем: что стихосложение действительно открыто, если его подтверждают даже грамматические ошибки? Тем более что это и не ошибки.

Равногласие

До сих пор не было известно, насколько точен дошедший до нас текст. Сам ли поэт в XII веке или переписчик позже употреблял, скажем, то краткое храбра князя, то полное храброму Мстиславу, то говорил Ольгово хороброе гнездо (семья)? А по равенствам видно, что так было у автора.

Более того, сохранилось его произношение. Из приставок пре- или при-, раз- или рос-, из вариантов себе или собе (сравните собой), Владимиръ или Володимеръ он выбирал то, что требовалось для равенства. Значит, гласные здесь слышались неясно, слова употреблялись по-разному. До нас будто бы дошла звукозапись XII века!

Поэт жил в эпоху, очень удобную именно для такого стихосложения. Как раз тогда ъ и ь заменялись на о и е или превращались в твёрдый и мягкий знаки, или исчезали совсем.